По офисным коридорам, как крокодильчики по водопроводным трубам,
разбегаются женщины и мужчины друг другу чужие.
А за спинами их лифты схлопывают обрезиненные губы:
сначала малые, потом большие.

Зажигаются жёлтые окна, заводятся сплит-системы,
суровые дядьки в галстуках расходятся по местам.
Вдруг девочке на ресепшене падает мейл с незаполненной темой,
а там!..

И что ей ответить андеррайтеру из отдела автостраховок?
Да как-нибудь, думаю, разберутся; взрослые люди.

Главное, что я не хотел ничего плохого.
Ничего плохого, значит, у них не будет.


сумма
Зато у меня есть что-то, чего никто не отнимет.
Правда, никак не схвачу словами — не поддаётся.
В последний раз почти получилось последним вечером лета,
когда я шёл на углу Тернопольской и Рахманинова
мимо мусорных баков, где новый дом.

Вспомнил какую-то степь, пыль и полынь, родное нехитрое имя;
и там тоже были тряпки и доски у серой дороги под жёлтым солнцем.
И, как бы сказать, так много прохладного воздуха и тёплого света,
что не оставалось ни места для наблюдателя,
ни необходимости в нём.

С тех пор я хочу научиться писать прозрачные тексты,
в которых нет ни субъекта, ни духа его, ни тени;
лишь общие описания статичных сцен с небольшим пересветом,
неконкретные прилагательные, неточные серые рифмы,
никаких вообще глаголов.

Чтоб в этих ландшафтах никто не сумел найти себе места,
как, помните, в доктора Филина масленичной картине;
чтоб каждый понял и принял, что нигде ему места нету:
реальность округла, обла, озорна, гладка, объективна —

без зацепок для нас,
без щелей для нас,
без разрывов, склеиваний, проколов.


и время умирать
Читали плакат про использование противогаза,
Потом плакат про использование бомбоубежищ,
Потом про ангелов Апокалипсиса методичку,
Трудно их сразу запомнить, особенно области применения и имена.

Потом перерыв, покурить выходим из класса —
А там одуванчики, солнце, ржавые сухогрузы!
В красную полубочку летят окурки и спички
И как-то не верится, что завтра с богом война.


сердцем не стареть
Умирает шаман в далёком посёлке,
не успев на тропах проверить ловушки,
не успев приручить подземных медведей,
умирает в тёплой районной больнице.

Только вмиг заржавела в вене иголка,
только тихо потрескалась белая кружка,
только вздрогнули и забылись соседи,
разглядев над койкой прозрачные лица.

Не успел спросить, так и ну его к чёрту.
Самолёт поднимает тупую морду.
Навсегда попрощайся
с Якутским аэропортом.


Забираешь деда из белой больницы,
вместе с братом троюродным в сердце леса
как положено сделали и попрощались.
На столбах в колоде что ему снится?

И назад в Якутск отложенным рейсом,
И оттуда в Москву отложенным рейсом,
И не видит никто, да и ты не заметил
на крыле сидящую серую птицу

"внук шамана" -- звучит бестолково, но гордо
самолёт поднимает тупую морду,
навсегда попрощайся
с Якутским аэропортом.



нельзя
Cкоро, радуюсь тихо, зима, чёрная с синим:
вместо пёстрых шуршащих дерев — строгость и ясность линий
пятиэтажек и проводов. И глубокая заморозка
тоже вдруг расшуршавшегося красно-жёлто-зелёным мозга.

Можно будет целыми днями просто работать,
на де_дасте расстреливать юношей по субботам,
в воскресенья гулять на районе,
про себя повторять, тихо с горки по льду скользя:
«некоторые вещи нельзя
некоторые вещи нельзя
(некоторые вещи нельзя)»


спроси меня как
Вот, возьми с подоконника слева коробочку с надписью "пирацетам";
разбуди человечка в коричневом кожаном плащике, спящего там.
потряси, например, или там зажигалкой по лапке
пальни его, гада;
он проснётся, и усиками шевельнёт, и зашепчет:

"Отстаньте. не надо.
Нет, не помню, с какого момента
всё потекло не так;
если б мне в девятнадцать показали меня в двадцать девять, я подумал бы:
"что за мудак";
да чего говорить, даже мясо во мне
всё с тех пор заменилось на свежее,
хоть и жёсткое, чёрное, горькое. И не помню ни детства, ни снов. Так и где же я?
Где же

я?
"